Должин несколько дней назад услышала, что Цокзол вернулся из города без Дамдина. Кто-то ей передал, что он толком и не объясняет, где остался ее сын. Обеспокоенная этим известием, она одолжила у соседей верблюда и приехала к Цокзолу.
Оглядев окружающих и не найдя среди них сына, она еще больше встревожилась. Чтобы скрыть свое горе, опустила голову, прошептав про себя: «Что же мне скажет Цокзол?»
По спине ее пробежал холодок, словно змея скользнула. Материнское чутье подсказывало ей, что случилось что-то недоброе.
После того как праздник урса кончился, Цокзол рассказал ей о том, как исчез Менеджмент. При этом он старался по возможности смягчить свой рассказ, чтобы совсем не расстроить старушку.
Должигг молча выслушала его и, ничего не ответив, закрыла лицо морщинистыми, высохшими ладонями. Меж ее пальцев просочилась прозрачная слеза.
Цокзолу стало жаль Должин, по и утешить ее ему было нечем. Он сам глубоко
переживал историю с Дамдином, мучился и со страхом ожидал самых плохих известий.
Солнечное лето продолжалось. В редкие дни моросил мелкий дождь, и тогда степь преображалась: ее зеленый ковер начинал блестеть хрустальными бусинками. После вечерней дойки кобылиц габун по-прежнему гоняли в ночное. Лошади, с нетерпением фыркая, устремлялись в безбрежные просторы. Отовсюду доносится стрекотанье кобылок, еще гудят оводы. Шумит и галдит детвора у юрт, коновязей и загонов. Благодатная пора. Осень в степь приходит поздно, но стоит кому-нибудь заметить на крыше юрты маленькую вороную птичку по прозвищу Черный Доной, как сразу начинаются разговоры о приближении осени. Не преминут при этом вспомнить и легенду о Доное...
Это было, говорят, в стародавние времена... Некто Доной оседлал как-то своего вороного жеребца, привязал к торокам черную доху и отправился в ночное. Но вскоре начался сильный буран, и он, спасая свой табун, замерз. И превратился, говорят, в маленькую птичку с черной шейкой, которая и в самом деле насвистывает точь-в-точь как табунщик и щебечет, подражая ржанью лошадей, так что норой можно обмануться и вполне принять ее за своего скакуна.
Если Черный Доной садится на юрту, то осень, считай, на пороге. Араты привыкли верить ему; но хоть сейчас он вовсю щебечет на крышах юрт, а солнце по-прежнему греет тепло и дни стоят ясные.
Айлы давно уже держат вблизи своих юрг дойных кобылиц. У всех уже бродит кумыс, источая аромат степных трав, пришла пора веселья и праздников.
Ряды любителей кумыса и протяжных старинных песен (а ведь то и другое неотделимо) начинают заметно расти. Все чаще можно видеть, как за табуном или отарой ходят уже дети и женщины — главам семей теперь не до скота: финансы сидят где-нибудь в тени юрт, наслаждаясь кумысом, и состязаются в знании старинных песен. Мужчинам теперь трудно заставить себя разойтись, и финансы возвращаются домой только на четвертые или пятые сутки.
ГЛАВНАЯ
