|
.jpg) Любовь! Без сомнения, она! Всем своим существом девушка почувствовала невыносимое одиночество, ей захотелось улететь за Базаржавом. Нехотя повернула она коня и подъехала к своей юрте.
Утром айл Цокзола собрался в путь. Небо, еще ночью чистое и усыпанное звездами, обмануло: начал накрапывать мелкий дождь. Но Цокзол сборов не отменил.
Цэвэлжид, собирая вещи, без конца причитала:
— Надо же такому дню случиться! Вчера ведь было ясно. Что за напасть такая?.. И почему обязательно в такой день надо кочевать?
Ее упреки, разумеется, относились вовсе не к небу, финансы прямо предназначались Цокзолу. Ей бы хотелось, воспользовавшись непогодой, остаться в родных местах и никуда не откочевывать.
Цокзол все прекрасно понимал и поэтому ни слова не обронил, пока не кончили укладывать вещи.
Улдзийма отмалчивалась, не желая становиться ни на чью сторону. У нее сейчас одно было на уме — поскорее отправиться в путь, поближе к своим сверстницам, и она проворно помогала родителям.
Когда все было готово, Цокзол подсел к еще дымящемуся очагу, закурил, выпил чаю и, глядя на небо, проговорил:
— Думаю, скоро прояснится... Цэвэлжид! А ты не хочешь чаю? И ты тоже, Улдзийма...— Он повернулся к дочери и подал ей чашку.
Цэвэлжид в это время подбирала сор: нельзя, откочевывая, оставлять после себя на старом месте грязь и мусор.
— Улдзийма! Ты попей, а я, пожалуй, не буду... Не вздумай только выливать остатки, принесешь сюда!
Испокон веков считалось плохим предзнаменованием разливать, пусть и нечаянно, кумыс, молоко, чай и любую другую жидкость на старом стойбище в день перекочевки, а на новом месте, наоборот, все позволялось — это считали добрым знаком.
Улдзийма с удовольствием выпила чай, а остатки отнесла матери, которая к этому времени успела закончить уборку, уже навьюченного на верблюда, но задела вьюк другого верблюда, с бурдюком,— немного кумыса пролилось на землю.
Цэвэлжид, испуганно вскрикнув, тут же наклонилась, коснулась пальцами мокрой земли, обмазала себе лоб и стала причитать:
— Боже! Не к добру это... Кто знает, как теперь доедем...
Цокзол тоже расстроился — в душе он и сам был человеком суеверным.
Боясь, что встревоженные верблюды начнут толкать ДРУГ друга, Цэвэлжид быстро подошла к головному и повела его, а за ним тронулись и остальные. Цокзол тоже оседлал своего скакуна. Улдзийма, пристроившись за вьючными верблюдами, в хвосте каравана, погнала овец.
По-прежнему накрапывал дождь.
Так айл Цокзола оставил свое родное кочевье и отправился в Хангийн-Хундуй, где ждала их новая, неведомая жизнь. И сколько таких кочевий было оставлено на необъятных просторах Монголии, жители которых отправлялись строить новую жизнь!
Ах, родные кочевья! Заросли вы теперь травой, и навсегда стерлись с лица земли ваши следы.
Словно стая перелетных птиц, слетелась в долину Хангийн-Холой большая группа юрт, и она от обилия скота запестрела узорчатым ковром.
|
ГЛАВНАЯ
