К тому же во время надома ей удалось увидеть выездной цирк, побывать на многих представлениях. Разумеется, она не упустила ни одного случая, чтобы приглядеться к городским девушкам, в особенности к их нарядам и украшениям. Хорошо зная себе цену, она с удивлением открыла для себя, что ей самой чего-то не хватает, чтобы походить на них. Возможно, элегантности, какой-то неуловимой легкости и свободы в движениях, в общении с людьми.
«Как жаль, что в городе у нас нет родных. Если бы были, я бы обязательно попросила отца оставить меня здесь»,— думала Улдзийма. Вообще-то она гордилась тем, что родилась и выросла в худоне. Город же ей всегда казался како
й-то далекой и неосуществимой мечтой. Душой она понимала всю наивность своих представлений, но избавиться от них не могла. Стоило ей подумать об институте, как она сразу же падала духом, считая, что это ей не под силу.
Улдзийма долго еще сидела на улице, погрузившись в свои думы. Затем она посмотрела на Богдо-Улу и вспомнила разговор с отцом. Отец ей упорно доказывал, что эта гора выше их Дэлгэрхангая. «Почему же она кажется мне вовсе не высокой?..
Неужели она выше Дэлгэрхангая? Да, она грозна и величественна, это верно, но что ее делает такой? Можег, этот темный лес на ее крутых склонах? Возможно...»
Тут она спохватилась — пора домой. Затем снова взглянула в сторону Ярмарочной площади в надежде увидеть возвращающегося Дамдина, но его нигде не было видно. Там по-прежнему пылили легковые и грузовые машины.
Улдзийма вернулась в палатку и взялась готовить ужин. Отец с Жамьяном сидел за бутылкой коньяка. Пригубив из серебряной чашки, похвалил напиток:
— Отличная штука! Крепкий, видать... Если как следует приложиться—-свалит, ясное дело.—И подал чашку Жамьяну.
Жамьяна это развеселило.
— Быть в городе и не раздавить бутылочку? Э-э!.. Так дело не пойдет... Надо помянуть наших овец...
На лице его было написано такое удовлетворение и счастье, что не заметить этого было просто невозможно: лоб у него покрылся испариной, а табачный дым валил даже из ноздрей.
ГЛАВНАЯ
